Неточные совпадения
Скотинин. Да с ним на роду вот что случилось. Верхом на борзом иноходце разбежался он хмельной в каменны ворота. Мужик был рослый, ворота низки, забыл наклониться.
Как хватит себя лбом о притолоку, индо пригнуло дядю к похвям потылицею, и бодрый конь вынес его из ворот к крыльцу навзничь. Я хотел
бы знать, есть ли на свете ученый лоб, который
бы от такого тумака не развалился; а дядя, вечная ему память, протрезвясь,
спросил только, целы ли ворота?
Когда он стал
спрашивать, на
каком основании освободили заложников, ему сослались на какой-то регламент, в котором будто
бы сказано:"Аманата сечь, а будет который уж высечен, и такого более суток отнюдь не держать, а выпущать домой на излечение".
Остановившись в градоначальническом доме и осведомившись от письмоводителя, что недоимок нет, что торговля процветает, а земледелие с каждым годом совершенствуется, он задумался на минуту, потом помялся на одном месте,
как бы затрудняясь выразить заветную мысль, но наконец каким-то неуверенным голосом
спросил...
— Стойте, атаманы-молодцы! — сказали они, —
как бы нас за этого человека бригадир не взбондировал! [Взбонди́ровать — высечь.] Лучше
спросим наперед, каков таков человек?
— Но не лучше ли будет, ежели мы удалимся в комнату более уединенную? —
спросил он робко,
как бы сам сомневаясь в приличии своего вопроса.
Вронскому, бывшему при нем
как бы главным церемониймейстером, большого труда стоило распределять все предлагаемые принцу различными лицами русские удовольствия. Были и рысаки, и блины, и медвежьи охоты, и тройки, и Цыгане, и кутежи с русским битьем посуды. И принц с чрезвычайною легкостью усвоил себе русский дух, бил подносы с посудой, сажал на колени Цыганку и, казалось,
спрашивал: что же еще, или только в этом и состоит весь русский дух?
— Поезд в три? —
спросил Немец, —
как бы не опоздать.
Степан Аркадьич и княгиня были возмущены поступком Левина. И он сам чувствовал себя не только ridicule [смешным] в высшей степени, но и виноватым кругом и опозоренным; но, вспоминая то, что он и жена его перестрадали, он,
спрашивая себя,
как бы он поступил в другой раз, отвечал себе, что точно так же.
Вронский в эти три месяца, которые он провел с Анной за границей, сходясь с новыми людьми, всегда задавал себе вопрос о том,
как это новое лицо посмотрит на его отношения к Анне, и большею частью встречал в мужчинах
какое должно понимание. Но если б его
спросили и
спросили тех, которые понимали «
как должно», в чем состояло это понимание, и он и они были
бы в большом затруднении.
— О, прекрасно! Mariette говорит, что он был мил очень и… я должен тебя огорчить… не скучал о тебе, не так,
как твой муж. Но еще раз merci, мой друг, что подарила мне день. Наш милый самовар будет в восторге. (Самоваром он называл знаменитую графиню Лидию Ивановну, за то что она всегда и обо всем волновалась и горячилась.) Она о тебе
спрашивала. И знаешь, если я смею советовать, ты
бы съездила к ней нынче. Ведь у ней обо всем болит сердце. Теперь она, кроме всех своих хлопот, занята примирением Облонских.
Константин Левин, если б у него
спросили, любит ли он народ, решительно не знал
бы,
как на это ответить.
Обратный путь был так же весел,
как и путь туда. Весловский то пел, то вспоминал с наслаждением свои похождения у мужиков, угостивших его водкой и сказавших ему: «не обсудись»; то свои ночные похождения с орешками и дворовою девушкой и мужиком, который
спрашивал его, женат ли он, и, узнав, что он не женат, сказал ему: «А ты на чужих жен не зарься, а пуще всего домогайся,
как бы свою завести». Эти слова особенно смешили Весловского.
—
Как бы хорошо нам вместе съехаться у них! Ты когда поедешь? —
спросил Степан Аркадьич у Васеньки.
Камердинер Вронского пришел
спросить расписку на телеграмму из Петербурга. Ничего не было особенного в получении Вронским депеши, но он,
как бы желая скрыть что-то от нее, сказал, что расписка в кабинете, и поспешно обратился к ней.
Левин не замечал,
как проходило время. Если
бы спросили его, сколько времени он косил, он сказал
бы, что полчаса, — а уж время подошло к обеду. Заходя ряд, старик обратил внимание Левина на девочек и мальчиков, которые с разных сторон, чуть видные, по высокой траве и по дороге шли к косцам, неся оттягивавшие им ручонки узелки с хлебом и заткнутые тряпками кувшинчики с квасом.
Левин слушал брата и решительно ничего не понимал и не хотел понимать. Он только боялся,
как бы брат не
спросил его такой вопрос, по которому будет видно, что он ничего не слышал.
— А что же, правда, что этот Михайлов в такой бедности? —
спросил Вронский, думая, что ему,
как русскому меценату, несмотря на то, хороша ли или дурна его картина, надо
бы помочь художнику.
Когда
бы, в
какую минуту ни
спросили бы ее, о чем она думала, она без ошибки могла ответить: об одном, о своем счастьи и о своем несчастьи.
— Послушайте, любезные, — сказал он, — я очень хорошо знаю, что все дела по крепостям, в
какую бы ни было цену, находятся в одном месте, а потому прошу вас показать нам стол, а если вы не знаете, что у вас делается, так мы
спросим у других.
— Ваше сиятельство, позвольте мне вам дать свое мнение: соберите их всех, дайте им знать, что вам все известно, и представьте им ваше собственное положение точно таким самым образом,
как вы его изволили изобразить сейчас передо мной, и
спросите у них совета: что <
бы> из них каждый сделал на вашем положении?
— А сколько
бы вы дали? —
спросил Плюшкин и сам ожидовел: руки его задрожали,
как ртуть.
«Нет, если
бы мне теперь, после этих страшных опытов, десять миллионов! — подумал Хлобуев. — Э, теперь
бы я не так: опытом узнаешь цену всякой копейки». И потом, минуту подумавши,
спросил себя внутренне: «Точно ли
бы теперь умней распорядился?» И, махнувши рукой, прибавил: «Кой черт! я думаю, так же
бы растратил,
как и прежде», — и вышел из лавки, сгорая желанием знать, что объявит ему Муразов.
— Вам нужно мертвых душ? —
спросил Собакевич очень просто, без малейшего удивления,
как бы речь шла о хлебе.
— Вы
спрашиваете, для
каких причин? причины вот
какие: я хотел
бы купить крестьян… — сказал Чичиков, заикнулся и не кончил речи.
Остапу и Андрию казалось чрезвычайно странным, что при них же приходила на Сечь гибель народа, и хоть
бы кто-нибудь
спросил: откуда эти люди, кто они и
как их зовут. Они приходили сюда,
как будто
бы возвращаясь в свой собственный дом, из которого только за час пред тем вышли. Пришедший являлся только к кошевому, [Кошевой — руководитель коша (стана), выбиравшийся ежегодно.] который обыкновенно говорил...
— А с ними-то что будет? — слабо
спросила Соня, страдальчески взглянув на него, но вместе с тем
как бы вовсе и не удивившись его предложению. Раскольников странно посмотрел на нее.
— Маменька, что
бы ни случилось, что
бы вы обо мне ни услышали, что
бы вам обо мне ни сказали, будете ли вы любить меня так,
как теперь? —
спросил он вдруг от полноты сердца,
как бы не думая о своих словах и не взвешивая их.
— Родя, Родя, что с тобою? Да
как же ты об этом
спрашивать можешь! Да кто про тебя мне что-нибудь скажет? Да я и не поверю никому, кто
бы ко мне ни пришел, просто прогоню.
— А знаете что, —
спросил он вдруг, почти дерзко смотря на него и
как бы ощущая от своей дерзости наслаждение, — ведь это существует, кажется, такое юридическое правило, такой прием юридический — для всех возможных следователей — сперва начать издалека, с пустячков, или даже с серьезного, но только совсем постороннего, чтобы, так сказать, ободрить, или, лучше сказать, развлечь допрашиваемого, усыпить его осторожность, и потом вдруг, неожиданнейшим образом огорошить его в самое темя каким-нибудь самым роковым и опасным вопросом; так ли?
В ту минуту, когда все трое, Разумихин, Раскольников и она, остановились на два слова на тротуаре, этот прохожий, обходя их, вдруг
как бы вздрогнул, нечаянно на лету поймав слова Сони: «и
спросила: господин Раскольников где живет?» Он быстро, но внимательно оглядел всех троих, в особенности же Раскольникова, к которому обращалась Соня; потом посмотрел на дом и заметил его.
Кончил
бы все наконец, пошел, двери
бы отворил — да нет, извините, опять воротился,
спросить о чем-нибудь, объяснение какое-нибудь получить, — вот я
бы как сделал!
Тысячу
бы рублей в ту минуту я дал, своих собственных, чтобы только на вас в свои глаза посмотреть:
как вы тогда сто шагов с мещанинишкой рядом шли, после того
как он вам «убийцу» в глаза сказал, и ничего у него, целых сто шагов,
спросить не посмели!..
— Так не можешь угадать-то? —
спросил он вдруг, с тем ощущением,
как бы бросался вниз с колокольни.
И стал он тут опять бегать, и все бил себя в грудь, и серчал, и бегал, а
как об вас доложили, — ну, говорит, полезай за перегородку, сиди пока, не шевелись, что
бы ты ни услышал, и стул мне туда сам принес и меня запер; может, говорит, я тебя и
спрошу.
— Да ты что же! — крикнул вдруг Разумихин,
как бы опомнившись и сообразив, — да ведь красильщики мазали в самый день убийства, а ведь он за три дня там был? Ты что спрашиваешь-то?
— Вы, кажется, разлакомились и хотите узнать,
как бы я и тут поступил? —
спросил он с неудовольствием.
Соня беспрерывно сообщала, что он постоянно угрюм, несловоохотлив и даже почти нисколько не интересуется известиями, которые она ему сообщает каждый раз из получаемых ею писем; что он
спрашивает иногда о матери; и когда она, видя, что он уже предугадывает истину, сообщила ему, наконец, об ее смерти, то, к удивлению ее, даже и известие о смерти матери на него
как бы не очень сильно подействовало, по крайней мере, так показалось ей с наружного вида.
Когда я… кхе! когда я… кхе-кхе-кхе… о, треклятая жизнь! — вскрикнула она, отхаркивая мокроту и схватившись за грудь, — когда я… ах, когда на последнем бале… у предводителя… меня увидала княгиня Безземельная, — которая меня потом благословляла, когда я выходила за твоего папашу, Поля, — то тотчас
спросила: «Не та ли это милая девица, которая с шалью танцевала при выпуске?..» (Прореху-то зашить надо; вот взяла
бы иглу да сейчас
бы и заштопала,
как я тебя учила, а то завтра… кхе!.. завтра… кхе-кхе-кхе!.. пуще разо-рвет! — крикнула она надрываясь…)…
— Вы, кажется, говорили вчера, что желали
бы спросить меня… форменно… о моем знакомстве с этой… убитой? — начал было опять Раскольников, — «ну зачем я вставил кажется? — промелькнуло в нем
как молния. — Ну зачем я так беспокоюсь о том, что вставил это кажется?» — мелькнула в нем тотчас же другая мысль
как молния.
Кабанова. Ты
бы, кажется, могла и помолчать, коли тебя не
спрашивают. Не заступайся, матушка, не обижу, небось! Ведь он мне тоже сын; ты этого не забывай! Что ты выскочила в глазах-то поюлить! Чтобы видели, что ли,
как ты мужа любишь? Так знаем, знаем, в глазах-то ты это всем доказываешь.
Спросили бы,
как делали отцы?
— Ну что, ну что? —
спрашивал он, подобострастно забегая то справа, то слева, — ведь я говорил вам: замечательная личность! Вот
каких бы нам женщин побольше. Она, в своем роде, высоконравственное явление.
Анна Сергеевна
спросила, между прочим, Базарова, что он делал у Кирсановых. Он чуть было не рассказал ей о своей дуэли с Павлом Петровичем, но удержался при мысли,
как бы она не подумала, что он интересничает, и отвечал ей, что он все это время работал.
Варвара указала глазами на крышу флигеля; там, над покрасневшей в лучах заката трубою, едва заметно курчавились какие-то серебряные струйки. Самгин сердился на себя за то, что не умеет отвлечь внимание в сторону от этой дурацкой трубы. И — не следовало
спрашивать о матери. Он вообще был недоволен собою, не узнавал себя и даже
как бы не верил себе. Мог ли он несколько месяцев тому назад представить, что для него окажется возможным и приятным такое чувство к Варваре, которое он испытывает сейчас?
— Ну? Что? —
спросила она и, махнув на него салфеткой, почти закричала: — Да сними ты очки! Они у тебя
как на душу надеты — право! Разглядываешь, усмехаешься… Смотри,
как бы над тобой не усмехнулись! Ты — хоть на сегодня спусти себя с цепочки. Завтра я уеду, когда еще встретимся, да и — встретимся ли? В Москве у тебя жена, там я тебе лишняя.
«Возможно, что она и была любовницей Васильева», — подумал он и
спросил: — Ты, конечно, понимаешь,
как важно было
бы узнать, кто эта женщина?
— Могу поверить, что ты любопытствуешь по нужде души… Но все же проще было
бы спросить прямо:
как веруешь?
Говорил Макаров медленно и
как бы нехотя. Самгин искоса взглянул на его резко очерченный профиль. Не так давно этот человек только
спрашивал, допрашивал, а теперь вот решается объяснять, поучать. И красота его, в сущности, неприятна, пошловата.
— Дети? — испуганно повторила Дуняша. — Вот уж не могу вообразить, что у меня — дети! Ужасно неловко было
бы мне с ними. Я очень хорошо помню,
какая была маленькой. Стыдно было
бы мне… про себя даже совсем нельзя рассказать детям, а они ведь
спросят!
И,
как всякий человек в темноте, Самгин с неприятной остротою ощущал свою реальность. Люди шли очень быстро, небольшими группами, и, должно быть, одни из них знали, куда они идут, другие шли,
как заплутавшиеся, — уже раза два Самгин заметил, что, свернув за угол в переулок, они тотчас возвращались назад. Он тоже невольно следовал их примеру. Его обогнала небольшая группа, человек пять; один из них курил, папироса вспыхивала часто,
как бы в такт шагам; женский голос
спросил тоном обиды...